Г. Шпаликов

Мне 14 лет. Я в восьмом классе. “Отличница- комсомолка”. От школы меня послали на слёт лучших активистов - школьников. Это почётно, интересно! Это здорово! Я знаю, что там будут самые классные ребята со всего города. Уже предвкушаю, сколько новых друзей я там найду. Они все будут умные, весёлые - ах как это будет замечательно!

И вот я вхожу в комнату где нам всем велено сoбраться. Я всегда прихожу раньше всех. Терпеть не могу опаздывать. И сегодня я думаю, что пришла первая. А вот и нет. В углу в удобном кресле...спит юноша. Спит сладко, безмятежно.

У меня есть время его разглядеть. Длинные ноги (наверняка, высокий), лицо - бархатная смуглая кожа, очень стильная стрижка (под Битлов) светлых русых волос. Даже во сне от него исходила дружелюбная уверенность красивого сильного человека. Это было так не похоже на подростков нашего возраста - нервных, с коплексами и желанием что-то доказать.

Юноша открыл глаза. Улыбнулся мне. “Привет, я - Саша. А ты?”

А я влюбилась!

Мы познакомились. Саша К. Из соседней школы. Тоже на слёте.

Звёздный мальчик. Успешный во всём: и учится хорошо, и танцует лучше всех, обожаем старшими, уважаем ровесниками. Всегда улыбка, в ладу с собой.

Мы дружили много лет. Втречались по “комсомольской линии”, ходили в походы, были в молодёжной редакции местного ТВ. Окончили школу. Одновременно поступили в институт: я - на иняз, Саша на исторический. Там тоже всё время наши орбиты пересекались.

Нет, мы не были “парой”. У него были подружки, я дружила с другими мальчиками. Но был Саша, и были “все остальные”.

Просто радостно знать, что завтра пойду на лекцию, и наверняка увижу его там. Мне казалось, что он тоже как-то особенно улыбается, когда случайно встречает меня.

Потом мы уехали в Ленинград. Навсегда.

И больше я Сашу не видела, и ничего о нём не знала. Началась новая жизнь. Новые друзья, новая любовь, новая страна. Замечательный, милый мальчик остался добрым, светлым воспоминанием юности. Когда у меня родился сын, я назвала его Сашей.

A несколько лет назад началась эпидемия под названием “Одноклассники”.

— Как ты ещё не на “Одноклассниках”?!! — вопрошали все мои друзья и знакомые.

— Нет.

— Ну ты даёшь!

— Я не люблю быть в толпе.

— Глупости. Так интересно. Знаешь кого я там увиделa?..

Наконец, меня “уболтали”: я тоже записалась в “Одноклассники”. Без восторгов, без энтузиазма — так, за компанию.

Давным-давно не вспоминала студенческие годы, а тут вдруг подумалось: Саша. Что с ним, как живёт? Наверняка, успешен в новой России — ведь он был такой умницей! Жена, дети?

Пошла на “Одноклассники”. Увидела его страничку. Открыть? Долго не могла себя заставить кликнуть мышкой. Надо верить интуиции. Но в этот раз я не послушaлась. И...

С фотографии на меня смотрел пожилой, уставший от жизни человек. Потухшие глаза. Наверное, выпивает. Работает “директором по хозяйственной части” (а попросту — завхозом) в каком-то любительском театре. Жена, дочь.

И только копна замечательных густых седых волос напоминалa Сашу К. - звёздочку нашего города.

В тот день я долго сидела перед экраном компьютера. Потом много дней у меня в памяти менялись картинки: спящий юноша в углу комнаты, грациозно танцующий красавец на одной из молодёжных вечеринок, улыбающийся и немного важный комсомольский вожак в нашем институте. И очень хотелось стереть из памяти фото побитого жизнью, не очень счастливого, и очень грустного человека.

По несчастью или к счастью,
Истина проста:
Никогда не возвращайся
В прежние места.

— Г. Шпаликов

Я не родилась на этой земле. В роду не было никого в ком бы текла грузинская кровь.

Однако, в нашей семье не было нужды называть фамилии: для нас пели Нани и Буба. Мы смотрели фильмы и наслаждались игрой Кахи, Серго и Софико. Когда мы с папой смотрели футбол, то всегда ждали, что комментировать игру будет Котэ - ах как красочно и “вкусно” он это делал!

Я понимала эту музыку, людей, страну сердцем и душой.

Девчонкой-подростком я отправилась путешествовать по Грузии. Одна, с друзьями, без взрослых. “Она сошла с ума!”- говорили моей маме знакомые. “Её украдут. А ещё знаешь что сделают?..” Да, я знала. Знала, что Тбилиси - “мой” город. И что со мной ничего плохого там просто не может случиться.

Зато только в Тбилиси в 6 часов утра, когда я пошла гулять по утренним пустым улицам, на горе откуда виден весь город и где есть самое большое “чёртово колесо”, старик сторож лично для меня и моей подружки открыл парк, завёл это колесо и катал нас: “Дэвочки, посмотрите, какой Тбилисо красавец!”

Нас воспитывали атеистами. Но вот в Мцхете мы попали в собор, где по старым обычаям играли свадьбу. Я впервые “вживую” услышала знаменитое мужское многоголосье. Молодые мальчики пели невероятно красивую старинную песню. Звук уходил высоко под купол, и туда же уходила моя душа. Впервые я поняла, что есть в нашем мире что-то, чему не нужно объяснений - надо только чувствовать.

И конечно, начало 80-х. Тбилисское Динамо в самом расцвете. Аристократы от футбола! Умница Александр Чивадзе, блистательный Давид Кипиани, хитрец Дараселия. Кубок кубков. Впервые! Вся республика - праздник, карнавал, ликование. И я чувствую себя частичкой этого всеобщего счастья и любви.

То что моя любовь взаимна, я неожиданно поняла здесь в Нью-Йорке, много лет спустя.

Моя первая машина. Я и водить толком ещё не умею, и в автомобилях не разбираюсь. Оказалось, что диллер хитрец продал мне битую перебитую рухлядь. Я проводила больше времени в мастерских, чем на дорогах. Не было дня чтоб моё авто не преподносило мне очередной сюрприз. И я устала. В какой-то русской газете поставила объявление, что дешево продаётся машина. Нaдежд у меня никаких не было, но уже на следующий день мне позвонили, а затем пришёл покупатель.

Это был милый, интелигентный, и достаточно пожилой человек. У меня появилась надежда: “Ему-то я смогу продать свою красавицу. Что он может понимать в машинах?” Однако…

- Машинка у вас славная. Но сначала поедем к моему механику, пусть он проверит.

Моя надежда как появилась, так и исчезла - с его механиком у меня шанса нет. Ну что ж, отвезу машину на свалку, и заботам конец.

Но к механику мы решили всё же поехать.

И оказался этот замечательный механик коренным тбилисцем. И, конечно, мы заговорили о футболе. Мы тут же согласились, что Динамо Тбилиси - это класс!.. Вспомнили лучшие игры и голы. А затем... наш механик хитро улыбнулся и тихо спросил меня:

- Очень надо машинку продать?

- Желательно - потупив глаза, ответила я.

- Ты права - никто не играет лучше, чем Дато и Сандро. А машину продадим - не волнуйся.

Не имею ни малейшего понятия, что было сказано милейшему старичку, но уже через пару минут мы ударили по рукам, и я наконец-то избавилась от своего металлолома.

Где-то глубоко в душе меня немного царапала совесть. Но... вероятно, это была судьба. А ей объяснений нет. Так же, как нет объяснений любви.

Понять меня сможет только страстный хоккейный болельщик. К тому же болельщик со стажем - тот который жил в СССР в 70-е годы.

Я училась в десятом классе. Все без исключения мальчишки ночами смотрели Чемпионат Мира (разница во времени между Москвой и Читой - шесть часов). Утром в классе они пристраивались на задних партах и дремали. Я была единственной девчонкой - членом их ”болельщицкого клуба”. Они меня признали потому что никто не знал о хоккее больше и лучше чем я. Даже Коля Зайцев и Славка Кириллов - хоккейные гуру - нехотя, но согласились, что со мной можно “иметь дело”.

К тому же я была отличницей и лучшим математиком класса  - после бессонных хоккейных ночей можно было “скатать домашку”. (Я тоже не спала, смотрела матчи, но домашнее задание - это было святое.)

А теперь о математике. Наша учительница математики была фанатиком своего предмета. И... искренне верила что все должны считать математику главным делом своей жизни. Человек, который математику не знал (или не понимал), для Галины Никитичны представлялся личностью мелкой, неразумной, не достойной какого-либо внимания.

Самым большим преступлением в её глазах было спросить “Сколько времени до конца урока?“ Или даже взглянуть на часы. Призанться, что ты ждешь конца её любимой алгебры и рвёшься на переменку..! - на это мог отважиться только самый отчаянный храбрец!

Часы на руках были только у меня (подарок папы к десятому классу). И мы придумали!!!

Славка шёпотом:

- Сколько?

-Третьяк - отвечала я. Значит, до конца урока 20 минут (номер на форме нашего вратаря.)

- Сколько? - глазами спрашивал Димка.

- Якушев- всем было понятно, что оставалось 15 минут.

- Сколько?- с надеждой вопрошал Коля - у него с матемакой не сложилось.

- Мальцев - страдать ему оставалось совсем немного - 10 минут.

- Лутченко - счастье совсем близко - через 3 минуты звонок!

Вам, наверное, трудно представить какое наслаждение мы получали, глядя на нашу незабвенную Галину Никитичну! Она следила за нами встревоженным взглядом, понимала, что что-то недозволенное происходит, но так и не смогла разгадать нашу шараду: ведь она не была членом почетного клана болельщиков хоккея. А наши мальчишки даже полюбили уроки математики - всё же приятно хоть в чем-то быть умнее своей училки!

“Команда молодости нашей...” Третьяк, Харламов, Мальцев, Якушев... И мои мальчишки одноклассники... Иных уж нет, а те далече...

Это было так страшно, что ни бабушка, ни мама почти никогда не говорили о том времени, старались не вспоминать. Мама не смотрела фильмы о Холокосте, не читала книги. Она всегда повторяла: “Ни один фильм, ни одна книга даже близко не могут описать ужас который мы пережили.”

Мы жили в Ленинграде. В начале 90-х полки магазинов опустели. В универсамах была гнилая картошка, грязная морковь, и 3-х литровые банки с маринованными кабачками. Порой мы не могли даже купить молока для моего маленького сына.

Однажды наша соседка показала нам вырезку из газетной статьи. Там говорилось, что бывшие узники концлагерей и гетто теперь приравниваются к ветеранам войны и блокадникам: они могут получить те же льготы и пособия. Среди льгот упоминались продуктовые наборы. Для того чтобы получить продукты, надо было пойти в жилконтору и заполнить какие-то бланки.

Я стала уговаривать маму пойти и заполнить эти бумажки.

Но… “Неудобно, неприлично идти и просить” — отказывалась мама.

— Почему неудобно? Государство само издало этот закон!

— Я никогда ничего не просила. Некрасиво.

— Но почему?!!

— Стыдно.

Однако, в конце концов я её уговорила: “А вдруг в наборах будет сухое молоко или сгущёнка — мы сможем Саньке кашу варить.”

И вот мы входим в нужную комнату в нашей жилконторе. За столом сидит милая девчушка лет восемнадцати-двадцати. Моя мама смущаясь и запинаясь пытается объяснить почему мы здесь. “Война, гетто, наборы…”

Девушка смотрит на нас. Сначала спокойно, даже как-то снисходительно. И вдруг она меняется в лице — глаза становятся маленькими, злобными, исчезает улыбка.

”Напридумали тут всяких лагерей, а теперь МЫ им тушёнку и зелёный горошек должны давать!” — с негодованием произнесла она. “Ишь как устроились!”

В этот момент я взглянула на маму. Её лицо было абсолютно белое — будто вся кровь ушла из него. Глаза широко открыты и полны страха. Она молча смотрела на ту которая что-то там ещё говорила.

И тут я закричала. Никогда раньше (да и потом тоже) я не кричала на человека так как кричала на ту особу. А затем мы вышли из комнаты. Продуктовые наборы мы, конечно, так и не получили.

Через полгода наша семья уехала в Америку.

В Нью-Йорке наши друзья как-то рассказали нам, что людям пережившим Холокост Германия выплачивает пожизненную пенсию. Эти же друзья подсказали куда можно обратиться чтобы заполнить нужные документы. Они добавили, что очень многие их знакомые уже получают эти деньги. Что волокиты нет никакой, и что всё работает с немецкой точностью.

Я тут же поехала в оффис, который находился в Манхеттене, заполнила все необходимые документы, и мы стали ждать ответа.

Время шло. Месяц, три, полгода, год. Наконец, я отважилась позвонить и спросить почему так долго нам не отвечают.

И тут нас огорошили — женщина очень вежливо, извиняясь, объяснила:

— Очень многие наши бывшие сограждане обманывали, придумывали фальшивые истории, чтобы получить пенсию. Поначалу Германия доверяла всем на слово, но потом обман раскрылся. Теперь нужны доказательства, что вы были узником концлагеря.

— Но какие доказательства у нас могут быть?! Немцы не выдавали справок, перед тем как вести на расстрел или заживо сжигать в закрытом сарае!…

— Я понимаю вас, и искренне сочувствую, но сейчас такое правило.

— Но это не честно! Моя мама действительно была в лагере четыре года, всех там потеряла...

— Понимаю, но… — Тут моя собеседница на секунду задумалась.

— Знаете, не думаю, что вам это поможет, тем не менее… В Вашингтоне, в музее Холокоста работают молодые девочки и мальчики, волонтёры. Они ездят в страны Европы, разыскивают немецкие архивы, собирают информацию о лагерях и гетто. Я вам дам телефон, позвоните. А вдруг.

В тот же день я позвонила в Вашингтон. Прошло более двадцати лет, а я до сих пор помню имя молодого человека с которым говорила — Вадим Алтцкан. Я рассказала ему нашу историю.

— Я посмотрю наши архивы. Ничего не могу обещать. Нацисты действительно “не выдавали справок”. Если что-то найду, дам вам знать.

Я положила трубку.

Мой опыт советского человека подсказывал мне, что никто ничего делать не будет, никто никого не будет искать, что это была вежливая отговорка, что не судьба…

Наутро где-то в одиннадцать я, как обычно, позвонила с работы домой — убедиться, что всё там нормально.

— Мила, представляешь, кто нам звонил?!!

— ??

— Мальчик из Вашингтона, из музея. Он нашёл копию списков из одного из лагерей. (Всё-таки “аккуратная” нация эти немцы).

Там фамилия бабушки. Рядом написано: 1 ребёнок. Он сам уже отправил эту копию в Германию, в Нью-Йоркский оффис, и одну копию нам. Он сказал, что этого документа достаточно.

Через месяц моя мама начала получать немецкую пенсию.

Однажды меня спросили:

— Вы в Америку за деньгами приехали?

— И за ними тоже. Но, главное, нам никогда не надо будет жить рядом с “милой” девушкой из жилконторы.

P.S. Свои первые три чека моя мама отправила в Вашингтон, в Музей Холокоста.

Представляете, вам надо вести урок, а все студенты - Одесситы!!! Это была знатная группа! Занятия должны быть два часа. Первый час нам ещё удавалось быть серьёзными. Мы успевали обсудить что-то из Английской грамматики. А потом наступала “переменка“ - и понеслось!

Анекдоты рассказывались с абсолютно серьёзными лицами - и от этого были ещё смешнее. Настоящие Одесские шутки произносились будто равнодушно, но класс стонал от смеха. Какие там неправильные глаголы или Прошедшее Время? Инфинитив и Герундий отправлялись гулять, а Present Perfect уходил в отпуск. Молдаванка и Привоз царили в классе оставшийся час.

Однако, как и в Английской грамматике, здесь тоже было исключение. Звали это исключение Сергеем. Он всегда приходил в чёрном костюме, белой рубашке и чёрном галстуке. В руке его был кожаный дипломат. Приходил Сергей вовремя, никогда не пропускал ни единого занятия. Но...не смеялся со всеми, и даже не улыбался. Поначалу, группа пыталась его растормошить, но потом это занятие бросила: ну не хочет человек получать удовольствия, и не надо.

И вот однажды... Сегей поднял руку как первоклассник:

-“Мила, у меня вопрос.”

Класс замер от неожиданности и в предвкушении.

-“Как надо в Америке ухаживать за женщиной? Есть ли какие-то правила или традиции?”

Я посмотрела на своих студентов. Студенты посмотрели на меня. Мы все вместе включились в игру.

-“Конечно. Всем известны эти неписанные правила.” Головы закивали в знак согласия.

“Покупаете флакон самых дорогих французских духов, пятьдесят лучших алых роз, и приглашаете даму в лучший французский ресторан. - Дальше дело техники.”

И... по закону жанра:

–“Можно ещё раз и помедленнее. Я записываю.”

Я повторила: -Французские духи, французский ресторан, розы - пятьдесят.

Взглянула на студентов. Они кусали губы, ладонью прикрывали лица, просто отворачивались - только чтобы Сергей не заметил как они сдерживают истеричный смех. Не помню, как мы закончили урок. Но это было не просто...

Прошло несколько дней.

В один из вечеров после уроков (а занятия заканчивались поздно - в десять) я вышла на крыльцо. Было холодно. Дул противный осенний ветер. Что-то сыпало с неба. Я представила, что сейчас мне надо идти к метро, потом долго ехать в дурно пахнущем вагоне, опять долго идти от станции домой. Стало невыносимо тоскливо. Я стояла и не могла заставить себя шагнуть в мокрую промозглую улицу.

И вдруг... О, это магическое “вдруг”! Перед крыльцом остановился лимузин. Вышел водитель и распахнул передо мной дверь. Это был Сергей.

- Мила, вам куда?

- В Бруклин, Бенсонхёрст.

- Отлично. Я как раз еду туда - нам по пути.

Есть на свете Б-г! Я села в машину, закрыла глаза - нирвана... Машина мягко тронулась. Я поняла, что такое счастье. Счастье - это когда в осенний дождливый холодный вечер в тёплом шикарном лимузине тебя везут домой.

Минут через пятнадцать я открыла глаза.

Ой!!!

Мы ехали не в Бруклин. Не просто не в Бруклин, а совсем в другую сторону. Я огляделась. Этот район я не знала. Где мы? Уже не было небоскрёбов Манхэттена. Маленькие низкие дома. Мелькал густой парк. Людей на улицах не видно. Сон сняло как рукой. Тонкая струйка ужаса потекла у меня по спине.

- Серёжа, а куда мы едем? - спросила я осторожно. Ответа не последовало.

И тут я поняла!!!

“Так,” сказала я себе. “Захотелось прокатиться ’на халяву’. Прокатилась.”

Я стала думать: “Он один или с дружками? Они оставят меня живой или...? Выпрыгнуть из машины на полном ходу? Что станет с Санькой - сыном? Как мама будет одна его воспитывать?” Картинки из фильмов ужасов одна за другой сменялись у меня перед глазами.

Парк сменился почти лесом. Мне становилось всё страшнее и страшнее. Сергей по-прежнему молчал. В кино показывали, что так молчат убийцы перед тем как...

Вдруг машина остановилась. Это была автозаправочная станция. Сергей вышел буркнув: “Я сейчас.”

А я лихорадочно соображала - выскочить и убежать? - но куда? Крикнуть о помощи? - но вдруг здесь его сообщники, и он пошёл за ними?

Тут я заметила вывеску: “Всегда в продаже свежие розы. ЛУЧШИЕ в Нью-Йорке!” Какая-то робкая мысль зародилась в моём воспалённом мозгу. Я ещё даже не поняла что это было, но почему-то сразу успокоилась и расслабилась.

В этот момент открылась дверь, и на меня посыпался дождь из... невероятно красивых, огромных, алых роз.

-- “Теперь мы можем ехать домой”, сказал Сергей и завел машину.

Через полчаса лимузин подрулил к нашему дому. Я вышла из машины, но ноги по-прежнему едва слушались меня. И по-прежнему я чувствовала влажную кофточку которая прилипла к спине.

- Мила, а какой французский ресторан вы знаете?

- Я терпеть не могу французские духи, не переношу французскую кухню, и больше всего не люблю розы - они колючие.

Больше я своего ухажера на занятиях не видела - вероятно, всю Английскую грамматику он уже выучил. И как ухаживают за женщинами в Америке - тоже.

Она каждый день заходила в метро и через весь город ехала на работу. Чтобы было не так тоскливо, она брала книгу и читала. Или просто дремала - её станция была конечной, всегда было свободное место посидеть. Дремала она и потому что очень уставала от человеческих лиц - а так, можно было закрыть глаза и никого не видеть. Ещё она всегда снимала очки когда заходила с улицы в метро: в холодную погоду стёкла запотевали, надо было их протирать, а делать это было лень. Опять-таки, нет очков - никого не видно. Создавалась иллюзия своего собственного пространства.

Он каждый день ездил на работу через весь город. Зимой было особенно трудно: вставать приходилось затемно, поездка была долгой. Спасала книга. Он садился в самый первый вагон, открывал нужную страницу - и на целый час забывал о заботах, ленинградской сырости, и скучной работе.

Она почувствовала, что кто-то пристально смотрит на неё. Кто-то, кто сидит на скамейке напротив. Но...очки были в сумке. А без них она видела только размытое очертание мужской фигуры. Ах, как жаль! Ведь так интересно. Хотя... это может быть старик лет сорока, или какой-то уродец ищущий приключений. Однако любопытство победило: “завтра не буду снимать очки - вдруг Он будет на том же месте, в то же время. Ну а если нет, значит - нет”.

Он заметил её давно. Длинная коса темно каштановых волос, большие карие глаза. Он делал вид что читает. Она тоже читала какую-нибудь книгу, или просто сидела закрыв глаза. Когда она дремала, он мог открыто наблюдать за ней. Он давно понял, что она близорука: чуть-чуть растерянный взгляд, щурится - так смотрят люди с плохим зрением.

Она в это утро надела очки. Место напротив пустовало. Какая досада! Опоздала. Надо было сообразить насчёт очков раньше. Двери поезда уже закрывались, когда Он вскочил в вагон и сел напротив. Ух!- сердцо её заколотилось. Он был красив. Красив той настоящей мужской красотой о которой мечтает любая юная барышня.

Он был красив и...одет в грязные резиновые сапоги (пpивет от Гоши - Баталова).

Сразу стало скучно.

Он проспал. С ним такое случалось крайне редко. Не сработал будильник. Он собирался в сильной спешке - почему-то именно сегодня он боялся опоздать и пропустить Её. Уже второй день шёл дождь, вчерашние туфли были сырые. Искать другую пару не было времени. В углу стояли резиновые сaпоги. В темноте он надел их и выбежал из дома. Только на улице он заметил что сапоги были грязные. Он терпеть не мог грязную обувь - но что теперь поделаешь?

С этого утра всё и началось. Это был их тайный ритуал :

В вагоне каждое утро Он и Она делали вид что читают книгу. Но обе книжки почему-то были на одной и той же странице вот уже много дней.

Она делала персадку на “Маяковской” и ехала дальше до “Выборгской”. Он тоже.

Она шла по длиннющему переходу. Он шёл немного отставая. Но если он терялся в толпе, она замедляла шаг. Если она терялась из виду, он пробирался через толпу и находил её.

Она начла переживать: кода же он решится заговорить? А если заговорит - что ответить? Быть примерной девочкой которая “не знакомится с незнакомыми мужчинами в автобусе?” Или..? Ответа не было, но тревога нарастала.

Он страшно хотел с ней заговорить. Вот уже три месяца, как они “увидели” друг друга. Сапоги давно заброшены в кладовку. Туфли каждое утро начищены до блеска. Она нравится ему всё больше и больше. Но он видит, что она примерная домашняя девочка. Если он отважится спросить имя, то наверняка услышит: “Я с незнакомыми мужчинами не разговариваю.” И что тогда ?..

Она проснулась и поняла что именно сегодня утром должна наконец услышать его голос.

Он шёл вслед за ней по переходу и понял что сегодня или никогда...

Она остановилась, и когда он догнал её, сказала: “ Я всё жду и жду, а вы всё никак не заговорите.”

Он изумлённо и радостно ответил: “Я боялся, что вы скажете, что не знакомитесь с мужчинами в транспорте.”

“А я действительно никогда не заговариваю с незнакомцами...”

“А сегодня?” “А сегодня - другое.”

Через год у них родился сын.

Ещё через несколько лет она с сыном уехала в Америку. Он испугался и не поехал.

Много раз она потом вспоминала историю их знакомства. Много раз задавалась вопросом “А что было бы если...?” И ещё она была уверена, что раскажи кто-то ей эту историю, она бы усмехнулась, не поверила, и позавидовала бы богатой фантазии расказчика.

Но однажды по телевизору она увидела кино: Нью-Йорк, вагон электрички, Он и Она случайно встретились взглядом. Потом каждое утро старались не опоздать, потом познакомились. Осторожное, хрупкое чувство. Но Они уже поняли, что без друг друга никак.

Роберт Де Ниро, Мэрилл Стрип - “Зарождение Любви” – “Falling in Love”.

Как? Ну как эти далёкие, незнакомые люди живущие в другом мире, на “другой планете” узнали её историю и так точно всё поняли и рассказали?

Она спросила у сына.

Он не удивился: “Мама, это ГОЛЛИВУД! - Они знают про людей всё. И все истории уже рассказаны.

А ещё, ты же сама мне говорила: страны разные, а люди одинаковые.

И в Ленинграде, и в Нью-Йорке.”

Так ли это? - Решайте сами.

В те времена в институте Герцена, и особенно на отделении иняза, царила обстановка абсолютной вольности. Клубы табачного дыма в корридорах, профессора стреляющие “лишнюю” сигаретку у студентов. Ходить на занятия считалось неприлично, прогулять семинар было нормой. А главное, ни деканат, ни сами учителя не обращали на это внмания.

И только у З. Я. классы были всегда полными. Мы не то что боялись, нам просто в голову не приходило, что можно сбежать с её занятий. Это было аксиомой не требующей доказательства.

З.Я. вела у нас “Теорию перевода”. Никогда раньше я не думала, что переводить с иностранного на родной язык намного сложнее, чем наоборот. Необходимо сохранить мелодику и ритм оригинала и в то же время не потерять глубину и красоту русского языка.

Мы мучались, страдали, переживали. Как в школе, перезванивались вечерaми, старались найти верные слова - и с ужасом представляли как на утро предстанем пред “очами” нашего строгого судьи.

В нашей группе училась Ирка Н. Девушка не очень умная, вернее, очень неумная. Однако, нрав у неё был легкий, человеком она была дружелюбным и к жизни относилась радостно. На это имелись веские причины: её мама дружила с З.Я., к тому же, была “подругой” ректора института. И когда мы терялись, именно Ирка прикрывала нас, принимая огонь на себя: “Девчонки, не волнуйтесь, что-нибудь придумаю.”

Переводили что-то из Хэмингуэя. Война, солдаты, смерть, морг. У Хэма это звучало элегантно и тонко. У нас - топорно и грубо. Наш “коллективный разум” никак не мог найти подходящих слов. “Девчонки, не волнуйтесь, что-нибудь придумаю.” Начинается занятие. З.Я. проверяет домашнюю работу. Ирка гордо зачитывает: “В морге, на мраморной плите лежали трупы, вытянувшись по стойке смирно”.

Ждём.

З. Я. смотрит на нас. Молчит. Минута, две - вероятно пытается осмыслить услышанное. Мы боимся дышать.

Наконец, она произносит: “Леди (она всегда обращалась к нам на Вы, и называла нас леди), трупы, которые в состоянии вы-тя-нуть-ся по стойке смирно...Сильно. Хичхок рыдает от зависити...”

Где провинциальным девочкам того времени знать, кто такой Хичхок. Мы подумали, что она нас пoхвалила.

Сомерсет Моэм. Лондон. В рассказе два лорда решили отобедать в закрытом аристократическом клубе. И заказали они себе жаркое из седла барашка. Мы крутили и так и эдак. “Седло барашка.” Никогда не слыхивали о таком. Нам сразу представилась степь, табуны лошадей, сбруи, попоны - всё это в Лондоне? - Чепуха какая-то.И опять Ирка - наша спасительница: “Девчонки, не волнуйтесь, что-нибудь придумаю.”

На уроке, довольная собой, она гордо произносит: “Лорды решили побаловать себя, и заказали жаркое из...конины.”

З. Я. была человеком холодным, сдержаным, скупым на какие-либо эмоции. Но тут...сначала она побледнела, потом залилась румянцем, затем по её лицу пошли какие-то пятна. При этом, она не произнесла ни слова! Мы откровенно перепугались. В то же время стало необычайно интересно – что же вызвалао такую бурную реакцию ( ни сном, ни духом не могли мы представить, что это хоть как-то связано с нашими виршами).

Наконец, З.Я. шумно выдохнула и медленно, тихо произнесла: “ Леди, иногда полезно застaвлять серое вещество работать. Это - Английские а-рис-то-кра-ты, а не монгольские пастухи - ну не могли они есть конину!”

Самое-самое последнее занятие самого последнего дня в институте перед началом госэгзаменов. Вы, конечно догадались, что это было “Теория перевода”. Там где остальные профессора отпустили своих студентов - ведь последний день!- З. Я. начала урок как обычно, с опроса домашнего задания. Смешно, что мы даже и не предполагали, что может быть иначе.

И опять проблема: приличные советские девочки никак не могли понять слово “АПЕРИТИВ” – aperitif. “Советские люди в магазин на машинах не ездят” - “Советские люди не пьют лёгкие вина для аппетита”.

И впервые, мы отважились: “Зинаида Яковлевна, мы не знаем как перевести aperitif. Мы даже не знаем, что это. Признав жуткую правду, все девчoнки втянули головы в плечи и приготовились к казни.

И тут...наша “железная леди”, наша З.Я. мечтательно улыбнулась, как-то игриво повела плечиком, наклонила идеально уложенную головку набок и произнесла: “Ах, девочки ...(впервые это было не “леди”). Ах, девочки, аперитив - это замечательно!.. Вот помню в Лондоне...мы сидели...Она замолчала. Мы затаили дыхание и ждали продолжения.

Но… продолжения, увы, не последовало. З.Я. вновь улыбнулась - второй раз за урок!! - и сказала: “А знаете, идите на улицу, погода замечательная. И вообще, это ведь последний день - хватит мучаться. Отдыхайте!”

Так закончилась наша учёба в институте.

Аперитиф я вперые выпила здесь, в Нью-Йорке. Много лет спустя. В тот день я подняла бокал в память о замечательной З.Я.

“Мы другие.” “Они не поймут нас”. “Мы пришельцы”. “Разная группа крови”. “Разные книжки в детстве читали”.

Был первый месяц нашей жизни в Америке, и первая неделя на новой, только что снятой квартире. Раздался стук в дверь. Кто это мог быть? - мы же абсолютно никого здесь не знаем. Я открыла и удивленно обнаружила что в подъезде никого нет. Но зато перед дверью стоял большой мешок, полный детской одежды. Это нам? А кому же ещё? - ведь он стоял перд нашей дверью. Одежда была почти новая, красивая, и всё как раз пдходило моему сыну. Через пару дней опять звонок в дверь. Всё повторилось: пустой подъезд, мешок под нашей дверью - на этот раз полон замечательными детскими игрушками.

На третий или четвёртый раз я изловчилась и очень-очень быстро подбежала к двери. И успела! Нашим добрым Дедом Морозом (в середине лета) был сосед - этого седого, красивого старика мы встречали на улице и в подъезде. Он всегда приветливо здоровался - первый урок Американской жизни.

- “Спасибо! Но почему вы стараетесь сделать добро по-секрету?”

- “Я знаю, как тяжела жизнь в новой стране по началу. Но я также уверен, что вы гордые люди. Мы не хотели унизить вас жалостью.”

Наступил Сентябрь - время главных еврейских праздников. Как-то я гуляла с сыном и встретила нашего соседа. Было тепло, и рубашка его была с короткими рукавами. И тут я заметила на его руке татуировку: номер узника концлагеря. Увидев мой взгляд, Эршл - к этому времени мы успели познакомиться - внимательно посмотрел на меня, потом на Саньку.

- Вы когда-нибудь встречали еврейский Новый Год по-настоящему, со всеми традициями? - Конечно нет! Вы же знаете, где мы жили.

- Мы приглашаем всю вашу семью к нам. На Новый Год.

“Но мы же чужие”- подумалось мне. Но только подумалось, потому что чужой я отчего-то себя не чувствовала.

Мы пришли к ним в гости. Мои мама, папа, мой сын и я.

Я не любитель мяса, ем его редко, особых предпочтений нет. Но когда мы зашли в квартиру наших новых знакомых, ароматы были такие изумительные, мясные блюда выглядели так невероятно красиво, что мне захотелось тут же всё и сразу попробовать!

Однако Роза, хозяйка дома объявила:

- Это самый первый еврейский праздник для вашего сына и внука. Он и будет первым кто попробует праздничную еду. С этими словами она подала Сане тарелку с очень аппетитным мясом. У моего сына в детстве была смешная привычка: он сначала “пробовал” еду на запах, а потом уже на вкус.

И в этот раз Саня понюхал и очень вежливо сказал, “No, thank you.” Роза и бровью не повела, взяла кусочек с другого блюда, опять подала его сыну.

Oпять: “No, Thank you”

Oпять наша хозяйка, ничего не сказав, предложила Сане другой кусочек, с другого конца стола.

И вновь: “No, Thank you”

И тогда Роза, с очаровательной улыбкой, нежно, почти с любовью сказала по-русски,

 “Сво-лочь”…

Так началась наша долгая дружба с этими необыкновенными людьми.

В тот вечер они рассказали нам историю своей жизни:

Оба из Польши. Познакомились в Освенциме. Их семьи полностью погибли в лагере. Подростки сначала подружились, поддерживая друг друга. Потом пришла любовь. Их освободили Американцы. Два года они жили в Американской зоне. Там они узнали, что родилось новое Еврейское государство. Поняли, что должны ехать туда и строить новую страну. Десять лет жили в Израиле, тяжело и много работали. В 1957 году приехали в Америку.

Опять всё начинали заново. Опять много и трудно работали. Эршл стал главным кошерным мясником Нью-Йорка (вот откуда эти кулинарные шедевры!). Стали миллионерами. Сейчас у них дома в Вермонте, Флориде, Калифорнии. Но они по-прежнему любят маленькую квартирку в Бруклине: “Память о первых шагах в Америке. Да и к людям поближе - ведь кому-то ещё нужна наша помощь.“

Мы были очень разными: у нас порой едва хватало денег на одно яблоко в день для Саньки; их сын владел бриллиантовым бизнессом на 47-й улице. Они ездили в отпуск во все концы земного шара; мы предпочитали ходить пешком, если можно было сэкономить на одной поездке в метро. Но ни до, ни после мы не получали столько тепла и душевности как от этих людей.

А ещё они дaвали нам удивительные уроки:

“Настоящяя женщина не может выходить из дома в халате - даже выносить мусор. “ “Детей надо любить всегда и всякими - ты же не можешь дать им развод.” - Это Роза. “Никогда не бойся антисeмитов - мы выжили в том аду не для того чтоб теперь их бояться.” - Это Эршл.

Потом они переехали в Калифорнию: и климат лучше, и к внукам ближе. Мы перезванивались. Давно уже нет Эршла. Не знаю, жива ли Роза - последнее время она казалась очень слабой.

Я никогда не выхожу из дома в халате. Не боюсь антисемитов. Стараюсь помогать новичкам, и “никого не унизить жалостью”.

Замечательное время середины 90-х годов в Нью- Йорке! Классы во всех университетах, школах, и курсах заполнены бывшими Советскими иммигрантами. Врачи, педагоги, инженеры - люди прекрасно образованные, личности интереснейшие. И ВСЕ хотят и умеют учиться.Какое раздолье и удовольствие для нас - учителей Английского! Я работаю в Глобе - так ласково называли Globe Institute of Technology.

Наслаждаюсь каждой минутой там: прекрасные коллеги, классные студенты.

И вот однажды...

Однажды Татьяна Г., директор по приёму студентов, открывает дверь в мой класс и вбрасывает ( это не случайное слово) туда мужичка. Затем дверь захлопывается, и я слышу звук закрывающегося замка. Мужичoк бросаeтся к двери - но тщетно - она закрыта. Мой новый студент обречённо садится на один из свободних стульев. Класс молча за всем этим действом наблюдает.

Так началась наша незабываемая эпопея под названием “Шариков”.

Новобранец был тощенький, небольшого росточка. Казалось, ничего приметного что могло запомниться. Однако по классу сразу прошёлся шелест звуков: “Шариков”, “Шариков”. Потом мы узнали что нашего новобранца звали Срегей К. И ещё узнали, что он очень не хотел идти на курс Английского. Таня долго уговаривала его, а потом пpосто вбросила в мой класс в надежде что у Милы ему не может не понравиться. Так и случилось. Под конец урока он подошёл ко мне и произнёс, “Вы смешная - я так и быть, остаюсь.” А я смотрела на своего новичка - и поняла что Михаил Александрович Булгаков откуда-то с небес перeдавал нам привет:

Малюсенькие острые глазки смотрели на меня из-под густых бровей. Лоб был узкий, и пегие волoсёнки росли почти прямо из его середины. Весь он был в постоянном движении, будто искал как поудобнее устроить свое тело.

Какое счастье, что моя группа была умная, интеллигентная и очень доброжелательная! Позднее, они все подружились с Шариковым. Он оказался милейшей и добрейшей личностью. Но истории о нём и с ним до сих пор являются легендой Глоба тех времён.

Идёт лекция по программированию. Железная леди Генриета Львовна царствует на трибуне. Тишина такая, что можно услышать “как муха чешется за ухом” (когда-то услышала эту фразу). И среди этой невероятной тишины переодически раздаётся стон: “Б-р-р-… Ничего не понимаю!!!” Это стрaдает Шариков.

Наконец Арина - умница и красавица и негласный лидер группы - не выдерживает: “Шариков, не понимай МОЛЧА!”

Урок Английского. Читаем какую-то историю. Натыкаемся на слово circumcision - обрезание. Студенты вспоминают что этот обычай есть не только у евреев, но и у мусульман. Начинается дискуссия по поводу того есть ли разница в традициях двух народов. Никто не знает. Дискуссия утихает, продолжаем читать рассказ. Вдруг в тишине раздаётся голос Шарикова: “Я знаю - у мусульман отрезают больше!”

Читателю не надо объяснять, что после этой реплики вести урок уже невозможно: весь класс корчится и стонет от смеха.

Умница и красавица Арина читает Шарикову очередную лекцию о вреде курения (он дымил как паравоз).

- Шариков, кроме того что ты гробишь здоровье, так ты ещё тратишь уйму денег, которые уходят в дым. А деньги эти ты мог бы потратить на лучший парфюм - и тогда все девушки были бы твои.

- И ты, Ариночка?

- Как знать...

Шариков счастливо улыбается, вероятно представляя романтическое свиданиe при свечах... Потом добавляяет:

- Ариночка, давно хотел у тебя спросить. Ты всё время называешь меня чьим-то чужим именем. Это твоя первая любовь?

“Ревизор”. Немая сцена.

Гоголь и Булгаков с улыбкой подмигивают друг другу.

“Никогда”. Это было главное слово, когда наши родные в 70-е годы уезжали в Израиль или Америку. Никогда не увидимся. Никогда не получим весточку. Никогда не позвоним. Никогда, никогда, никогда.

Мой папа был военный, дa ещё пограничник—а это были войска КГБ. Наши родственники решили эмигрировать. Слово “никогда” начинало и заканчивало все наши разговоры об этом. Разговоры велись шёпотом. Страх на генном уровне. Тётя и её семья уехали. Мы осиротели и старались больше не упоминать их, потому что было грустно и больно.

Кто в те годы мог подумать что прийдёт Горбачев, и наша жизнь в миг так изменится?

Я хорошо помню как однажды вечером, сидела у телевизора, и вдруг поняла, что я уже НЕ БОЮСЬ. Всё. Не страшно. Не страшно громко говорить. Не страшно обсуждать родных в Америке. Не страшно… да, совсем не страшно написать им письмо.

И я написала. Уже через пару недель, моя сестра Рита, позвонила нам из Нью-Йорка. Сколько было ахов и охов! Десять лет. Мы не виделись и не слышались десять лет! И вдруг, в конце разговора, Рита спросила, “Не хочешь приехать? в гости?”

Первое мгновение—чувство абсолютного недоумения—разве это возможно?! Это же все равно что спросить: “Не хочешь ли слетать на Марс?” Но тут же опять вспомнила что времена другие—что уже не страшно, и что, чёрт побери, почему бы не махнуть на пару недель в Америку.

“Да”, сказала я сестре. “Присылай приглашение.”

Где-то глубоко была мысль, что этого не может быть потому что не может быть никогда. И посему, я как-то не очень заморачивалась нa эту тему, и даже нe проверяла почтовый ящик.

Но дней через десять, к моему изумлемнию, я нашла в почтовом ящике “импортный“ конверт—приглашение приехать в Америку как турист.

И закрутилось-завертелось! ОВИР, разрешение, виза, обмен денег… всё было сделано так легко и быстро будто Советская бюрократия превратилась из уродливой бабы Яги в прекрасную добрую волшебницу. Ура!!! Я лечу в АМЕРИКУ (годами раньше меня не пустили в “дружескую Болгарию”—не доказала благонадёжность!). Осталось купить билет на самолёт—и…!

И тут, как сказали бы сегодня, случился облом:

—Билетов нет и не будет!

—Как?—у меня виза!

—Билетов нет.

—Но мне разрешили!

—Билетов нет.

—Но меня ждут!

—Билетов НЕТ! На год вперед.

—Так что мне делать?

И девушка сжалилась: “Приходите каждый день отмечаться (???)—может, кто-то откажется. Не забудьте получить номерок своей очереди.” Блокада? война? очередь за хлебом?

И с того дня мой добрейший папа каждое утро перед работой ехал на улицу Гоголя, где была касса Аэрофлота, и “отмечался” в очереди на билет. Это стало его миссией, сверхзадачей. Изо дня в день, из недели в неделю. Билетов НЕ БЫЛО.

Но была у меня подруга Таня. Мудрая, умная, деловая. Вот я очередной раз плачусь Тане в плечо, жалуюсь на жизнь и на Аэрофлот. И вдруг Таня говорит: “Идея! Я еду к тебе, обсудим!”

Mы пьём кофе у меня на кухне и обсуждаем “генальную” Татьянину задумку:

“Твоя тётя живёт в Нью-Йорке. Оттуда ей ничего не грозит. Пусть напишет письмо Горбачёву—кто знает—авось сработает? В крайнем случае, ты скажешь что о письме ничего не знала.”

Решено - сделано. В этот же день звоню тёте. Она в воссторге от нашей авантюры. Мы не верим в успех, но опять-таки—кто знает?

(Когда мы насовсем переехали в Америку, моя тётушка преподнесла мне копию этого послания как подарок “новому Американцу”).

”Москва. Кремль. Горбачёву.” —было написано на канверте.

“Дорогой Михаил Сергеевич,

Я, старая женщина, десять лет назад уехала из Советского Союза. В те времена я была уверена что больше никогда (опять это слово!) не увижу свою самую любимую племеянницу. Но пришли Вы. Страна замечательно изменилась. Я поверила что и в России люди могут жить по-человечески, быть свободными, навещать родных в разних странах. Я верю в Вас и ваши мечты. И неужели из-за… (не буду повторять слово, но оно было в письме) Аэрофлота, который не может найти один билет до Нью-Йорка я потеряю эту веру?!!” Дата, число, наш Ленинградский адрес.

Невероятно, но где-то через неделю у нас дома раздался телефонный звонок: “Не могли би вы завтра или в любой удобный для вас день приехать в кассу Аэрофота?”

Баба Яга опять превратилась в добрую волшебницу—

“На ваше имя забронирован билет первого класса (?!) в Нью-Йорк. Ваш номер… Это будет стоить… Подойдите к окошку… без очереди, просто назовите ваше имя. Мы очень ждём вас и будем рады вас видеть.

“Письмо Министерства Авиации с подтверждением получите по почте дня через два.”

Так я слетала в гости в Америку. Билет был на шикарное место на втором этаже самолёта (знаете, есть двухэтажные Боинги). Я провела незабываемый месяц со своими родными. Через год мы решили уехать в Америку насовсем. Письмо М. С. Горбачёву хранится у нас как семейная реликвия и память о моей замечательной тёте.

Кстати, тот самолёт в Нью-Йорк летел полупустой… куда девались пассажиры, которые раскупили ВСЕ билеты на год вперед?—“Умом Россию не понять”…